December 17th, 2013

НКД

Политический сыск, который мы потеряли

Г-н Евгений Анисимов, "доктор исторических наук, профессор, главный научный сотрудник Санкт-Петербургского Института истории РАН, автор нескольких монографий о политике самодержавия и нескольких научно-популярных исследований о политическом сыске в России.", рассказывает о том, как беспринципные революционеры боролись с гуманным самодержавием:

Я, например, про Александра I вообще ничего не могу сказать, да и про Александра II тоже. Потому что при них если и арестовывали, если судили людей, то за действительно подлинные преступления, за убийства, взрывы. Помните, какие были чудовищные преступления? И в этом смысле я никогда не забуду замечательное высказывание в «Детях Арбата» [Анатолия] Рыбакова, где мать одного из арестованных НКВД говорит: «Да если бы цари так поступали с вами, с большевиками, то никакой бы революции не было».

Ну совершенно детские рассказы о том, как Владимир Ильич поехал в Шушенское, к нему невеста приехала и ему разрешили там жениться. Он книжки читал, на охоту ходил. А когда народовольцы сидели в пожизненном заключении в Шлиссельбургской крепости, то один из них жаловался, что на рождество яблоки мелкие и гусь пережаренный. А им иногда еще охрана песок привозила, чтобы господа моцион сделали — побросали песочек в грязь, которая вокруг. Им бы Лаврентий Павлович показал жареного гуся!
(...)
Дело в том, что в отличие от декабристов новые революционеры, нечаевцы, считали мораль, по которой живет общество, в том числе и наше с вами, несуществующей, ненужной. Если нужно взорвать государственного деятеля, то пусть и дети погибнут. Все неважно, важна — высшая цель. Поэтому бороться с ними дворянину, порядочному человеку, даже состоящему в жандармерии, было поначалу очень трудно, потому что казалось невозможным преодолеть некие установки. Но надо сказать, что народовольцы тоже до конца не шли, потому что среди них не было смертников.
(...)
И вот как раз в этом направлении и велся политический сыск времен Николая: цензура и, соответственно, наблюдение за заговорщиками. Потом уже стало легче, после Николая она в значительной степени отпала, и осталась в основном борьба с терроризмом. Потому что дело стало более серьезным — стали возникать тайные общества. В какой-то момент литературу вообще забросили. У нас даже разрешили публиковать Маркса, потому что эта нудятина не казалась такой опасной.
http://lenta.ru/articles/2013/12/16/anisimov/

Г-н профессор действительно не знает, за что судили участников "процесса 193-х" (хотелось бы услыашть от него, какие такие убийства и взрывы они совершили), или сознательно врет?!

Степняк-Кравчинский ему в помощь:

Ведение пропаганды карается каторгой. При этом не надо забывать, что революционная пропаганда в России лишь весьма отдаленно напоминает активность, известную под этим названием в других странах. Это не та обширная длительная общественная деятельность, как, например, политическое движение в Германии, Франции и Англии. Условия русской жизни не допускают открытой агитации. Пропаганда должна вестись тайно в частных домах, на нелегальных собраниях. Да и чаще всего пропагандист, если только он не является человеком исключительно ловким, может выполнять свое святое призвание лишь очень недолгое время -- пока не попадет в руки жандармов. Как было доказано на процессе "долгушинцев", они выпустили всего две нелегальные брошюры и никто из них не был уличен в ведении пропаганды более чем два-три раза. Против Гамова имелись лишь доказательства одного-единственного проступка -- передачи двум фабричным рабочим нескольких нелегальных брошюр, -- проступка, за который ему вынесли безобразно жестокий приговор -- восемь лет каторги.

Обвиняемым по "процессу 50-ти" повезло не больше. Софье Бардиной, хотя она была одной из самых активных революционерок, не приписали более серьезной вины, чем чтение фабричным рабочим в двух-трех случаях социалистических книжек. Однако за эту ничтожную провинность суд приговорил ее к девяти годам каторжных работ, замененных впоследствии особой милостью царя бессрочной ссылкой в Сибирь.

Привлечение к суду людей, без малейших оснований подозреваемых в нелегальной деятельности или организации тайного общества и обвиняемых лишь в ведении пропаганды, всегда почти кончается вынесением столь же свирепых приговоров. В сентябре 1877 года Мария Бутовская, обвиняемая в том, что она дала рабочему одну книгу, была приговорена к семи годам каторжных работ. Малиновский, рабочий, осужденный за ведение пропаганды, был приговорен судом к десяти годам каторги. Дьякова и Сирякова -- хотя их и судили вместе, но они не имели сообщников -- приговорили к той же мере наказания за подобные же провинности.

За несколько слов, высказанных в пользу социальной или политической реформы, человека присуждали к той же мере наказания -- десять лет каторжных работ, которая предусматривалась сравнительно мягким русским уголовным кодексом за предумышленное убийство без отягчающих вину обстоятельств или за разбой с насилием без смертельного исхода.
(...)
Дело Лизогуба (август 1879 года) еще более необычайное, ибо подсудимый не принадлежал к террористической партии и вообще не совершал никаких преступных действий ни как главный виновник, ни как соучастник. Это был богатый помещик, и самое большое его преступление состояло в том, что он отдавал свое состояние на нужды революции. Он был арестован по доносу своего управляющего Дриго, бывшего его друга и поверенного, потом продавшегося правительству за обещанные ему остатки от состояния Лизогуба. Власти, надеясь и в дальнейшем воспользоваться услугами предателя, не раскрыли его имени. Дриго не появлялся на суде в качестве свидетеля против Лизогуба, и его показания не упоминались в обвинительном заключении. Материалы были неофициально переданы судьям Панютиным до начала суда, он же и объявил судьям, что Лизогуб должен быть казнен. Приказ был выполнен. Лизогуба приговорили к смерти. 10 августа 1879 года он был повешен.

Лет пять назад, точнее говоря, 23 февраля 1880 года, в Киеве, где владычествовал генерал Чертков, состоялся суд над юношей-гимназистом; его звали Розовский. При обыске в его комнате полиция нашла прокламацию Исполнительного комитета.
-- Прокламация принадлежит вам? -- спросил один из жандармов.
-- Да, она принадлежит мне.
-- Кто дал ее вам?
-- Этого я не могу сказать. Я не шпион, -- ответил юноша.
В обычное время его выслали бы в Сибирь в административном порядке, то есть без суда. Возможно даже, что он, как несовершеннолетний, -- ему было всего девятнадцать лет -- отделался бы ссылкой в одну из северных губерний. Но пятого числа того месяца произошел взрыв в Зимнем дворце. Генерал Чертков был в такой же дикой ярости, как генерал Тотлебен. Надо было дать устрашающий урок, и юноша заплатил своей жизнью за деяния других. Его приговорили к смертной казни, и он умер на эшафоте 5 марта 1880 года.
http://az.lib.ru/s/stepnjakkrawchinskij_s_m/text_0020.shtml